[em]

Сообщение от Kati-Gusta

(с официальной брехнёй)

Наша (С. Алексиевич) встреча с Ниной Яковлевной имела продолжение, но уже письменное.
Переписав рассказ с магнитофонной ленты и выбрав то, что меня больше всего
удивило и потрясло, я, как и обещала, переслала ей один экземпляр. Через
несколько недель из Москвы приходит тяжелая заказная бандероль. Раскрываю:
газетные вырезки, статьи, официальные отчеты о военно-патриотической работе,
которую ведет в московских школах ветеран войны Нина Яковлевна Вишневская.
Возвращен и посланный мной материал, от него мало что осталось - весь
исчерканный: выброшены веселые строки о поварах, которые в котлах моются, и
даже безобидное: "Дяденька, а дяденька, мне дяденька велел вам отдать вот
это..." А на страницах с историей про лейтенанта Мишу Т. стояли возмущенные
вопросительные знаки и пометки на полях: "Я для своего сына - героиня.
Божество! Что он подумает обо мне после этого?"
Потом я не раз сталкивалась с этими двумя правдами, живущими в одном
человеке: собственной правдой, загнанной в подполье, и чужой, вернее
нынешней, пропитанной духом времени. Запахом газет. Первая редко могла
устоять перед тотальным натиском второй. Если в квартире, например, кроме
рассказчицы оказывался еще кто-то из родных или знакомых, соседей (особенно
мужчин), она была менее искренна и доверительна, чем если бы мы остались с
ней вдвоем. Это был уже разговор на публику. Для зрителя. Пробиться к ее
личным впечатлениям становилось невозможно, я тут же обнаруживала крепкую
внутреннюю защиту. Самоконтроль. Корректировка происходила постоянная. И
даже определилась закономерность: чем больше слушателей, тем бесстрастнее и
стерильнее рассказ. С оглядкой на то, как надо. Страшное уже выглядело
великим, а непонятное и темное в человеке - мгновенно объясненным. Я
попадала в пустыню прошлого, на глянцевой поверхности которого маячили
только памятники. Гордые и непроницаемые. Вот так же, как и с Ниной
Яковлевной: одну войну она вспоминала для меня - "как дочке, чтобы ты
поняла, что нам, совсем девочкам, пришлось пережить", другая предназначалась
для большой аудитории - "как другие рассказывают и как в газетах пишут - о
героях и подвигах, чтобы воспитывать молодежь на высоких примерах" Всякий
раз меня поражало это недоверие к простому и человеческому, это желание
подменить жизнь идеалом. Обыкновенное тепло - холодным сиянием.
А я не могла забыть, как мы пили чай по-домашнему, на кухне. И обе
плакали.