[Kati-Gusta]

В качестве иллюстрации этого утверждения я могу привести
следующие факты.
Шесть лет до 1982-го по Витебску (а описанные ранее события происходили именно там)
гуляли те самые мои два тома "Архипелага" (с заходами
и в Витебскую область). Мне точно известно, что за это время
их прочли пять директоров крупнейших заводов всесоюзного
значения, четверо парторгов с этих же предприятий, главный
редактор одной из областных газет (и почти вся редакция),
четверо деканов областных ВУЗов, все члены Госкомиссии,
приехавшие из Минска принимать государственные экзамены
в пединституте то ли в80-м, то ли в 81-м году (а, может, это
было и в 79-м?); десяток
директоров средних школ; еще больше - преподавателей
истории в школах и ВУЗах, два директора режимных
предприятий и один(!) начальник особого отдела режимного
предприятия, пять младших офицеров и два подполковника
знаменитой витебской десантной дивизии... А просто своих
земляков - врачей, студентов, программистов, инженеров -
мне и не счесть. И "Архипелаг" всегда возвращался ко мне,
и ни один из читателей не донес. В моем деле нет ни одного
свидетеля с показаниями о распространении "Архипелага".

Можно бы отмахнуться от этого, как от случайного
совпадения. Однако я предлагаю считать это не случайностью, а свойством самой книги.
Есть в "Архипелаге" весьма значительная составляющая.
Это - тема нашей общей вины. Тема непереносимая,
требующая от читателя осознания и очищения. И, казалось
бы, далее - либо с негодованием отшвырнуть весь этот,
обрушенный на тебя груз соучастия (вместе с самой книгой),
либо твоя жизнь непременно должна измениться, и ты должен
будешь найти путь, избавляющий тебя от соучастия в
преступлениях родины.
(Смею предположить, что почти все многочисленные
обличители "Архипелага" негодовали более по принуждению,
и это хорошо видно в извивах их "негодований". Ну разве
что такие списочные обличители, как Сергей Михалков,
были предельно искренни, но им для этого и читать не надо.)
И вроде бы получается, что "Архипелаг" должен был стать
книгой, непримиримо разделяющей своих соотечественников.
Абсолютнное большинство - это те, для которых всякая вина
всегда вне их. Этим - только негодовать и отвергать любые
намеки автора на общую нашу вину и, лучше всего, отвергать
вместе со всей книгой.
Малая часть - осознавшие тяжкий груз общей вины,
получившие толчок, за которым, как минимум, раскаяние и
поиски такого своего места в стране, где тебя уже не повяжут
соучастием в преступных свершениях отечества (ведь после
того, как и сам автор на пределе искренности включил в ту же
книгу страницы о собственной своей вине, о своих ошибках и
о своем раскаянии, другого пути у читателя нет).

Однако книга не разделила читателей по этому признаку.
В жизни тех, кто по мере сил участвовал в превращении
"развитого социализма" в недоразвитый коммунизм, не было
ярого негодования "Архипелагом", а в жизни тех, кто обрел
опору в нравственном противостоянии окружающим их лжи
и насилию (мне не нравятся распространенные термины
"диссидент", "правозащитник" и пр.), не слышно было темы
покаяния.
И причина совсем не в том, что тема общей вины невнятно
звучит в "Архипелаге" или была не замечена читателем.
Как и в эссе "Жить не по лжи", Солженицын в своем
"Архипелаге" не только указал путь очищения - он
предоставил читателю возможность остановиться на этом
пути чуть ли не в самом начале движения, и, даже - никак
не меняя свою жизнь, опять получить от автора что-то вроде
индульгенции (очиститься без покаяния).

"А если долго еще не просветлится свобода в нашей стране,
то само чтение и передача этой книги будет большой
опасностью - так что и читателям будущим я должен с
благодарностью поклониться - от т е х, от погибших"
("Архипелаг ГУЛАГ", вступление).
Автор благодарит нас только за чтение! Благодорит от имени
погибших! Он уже прощает нам нашу вину! Мы можем говорить
о виновных "они". Мы можем уже вместе с автором пережить
его собственную вину (помните, он же пишет, как, например,
его вербовали), мы можем даже ему посочувствовать и его
простить (или - не простить).
И редко у кого не проснется в ответ хоть минимальная
благодарность. Потому и не взбудоражить было страну
оголтелым негодованием в адрес "Архипелага". И редко у
кого из вперед прощенных возникнет потребность ответить
на призыв автора к покаянию.
Почти все читатели, лукаво извернувшись, умостились в
уютной лазейке.

В общем, в то время автор дал своим современникам
спасительную возможность без каких-либо перенапряжений
нашей пластичной совести совмещать некоторую любовь к
себе (всемирно известному писателю Солженицыну) с
привычным и удобным каждому образом жизни. Конечно же,
степень этой любви (вплоть до недолюбливания) зависела
именно от привычного образа жизни, но все-таки возможность
была.
Тем более, что потом долгие годы автора рядом не было.
Можно было его читать и любить. Можно было - не читать и
любить. Можно было пофыркивать и - отдавать должное. Наше
отношение к Солженицыну не навязывало нам каким-то
жестким образом определенный выбор в нашей повседневной
жизни. Великий соотечественник был вроде бы довольно-таки
снисходителен к нашим трудным обстоятельствам (ему-то там
хорошо!), и мы в ответ уважали и ценили его и его мировую
славу (точнее, уважали - за его мировую славу).
А потом нам начали наваливать всю подноготную советской
эпохи, и мы все сразу узнали и поняли. Оказывается,
Солженицын был прав. Даже если мы его сами и не прочли, то
нам про это рассказали. А читать нам уже стало некогда. Еле
успевали мы почитывать и тут же определять правых и
виноватых, определяясь при этом, против кого объединять
свою воспалившуюся гражданственность.