[Пpохожий]

Действие третье

Конечно, Гердту было мало ширмы. «Творчество и чудотворство» распирало его, лезло из ушей. В нём клокотала такая энергия искусства, что его, артиста-невидимку, единственного, может быть, в истории кукольного театра, считая от святочных вертепов, узнали и полюбили раньше, чем увидели его лицо. Полюбили уже не персонаж, а именно артиста Гердта. Конечно, он не мог миновать эстраду, демократичный синтетический жанр, словно созданный для него. Зиновий Ефимович сам писал замечательные пародии – и вся Москва хохотала, узнавая любимых Утёсова, Бернеса, Клавдию Шульженко...

Выпивали, дружили, обожали, но никто, ни один режиссёр не решался среагировать на мощное драматическое излучение, испускаемое «любимцем публики».
Главным достоянием и основным рабочим инструментом Гердта долгие годы оставался его уникальный голос. На стадии дубляжа и озвучания он был нарасхват. Мультфильмы, хроника, научно-популярное кино, зарубежные картины – это была законная делянка Гердта, и обрабатывал он её в поте лица своего. Это уважение к профессии, к самым вроде бы мелким и презренным дичкам из её сада, к тому, что всею арт-фауной признано «халтурой», Зиновий Ефимович Гердт сохранил до последних дней. Наверное, как все артисты старой школы. Радио, закадровый текст (который часто писал сам), эпизод, концертный номер, потом ещё реклама – всегда работа.

Хотя, конечно, и «халтура» – заработок, потому что Гердт смолоду кормил семью. Точнее, семьи. Пока не остановился на фундаментальнейшем союзе со своей последней женой, совершенно потрясающей и достойной его во всех смыслах Татьяной Александровной Правдиной, арабисткой, внучкой шустовских коньяков, мамой трёхлетней тогда Кати, закоренелой антисоветчицей и хлебосолкой, у которой на Татьянин день без усилия собирается вся Москва и пол-Пахры.

«Самое большое из всего, чего я добился, - это то, что зрители называют меня Зямой...»
Зиновий Гердт

Ах эта «Таня» сиреневолосая с её баритоном, с вечной сигареткой и лёгким шлейфом матерка! Зяма всегда называл её «девочка». Оба они в ту пору имели семьи, она – мужа, он, соответственно, жену. И вместе попали в одну из арабских стран, где театр гастролировал, а Таня переводила спектакли. «Узнали» друг друга моментально, с первого взгляда: будто было какое предписание свыше, типа снимка, с которым сверяется киллер… У их снайпера были крылышки и глаз-алмаз. В Москву Таня Правдина и Зяма Гердт вернулись мужем и женой. Практически ни одного дня так называемой двойной жизни. Ни он, ни она физиологически не выносили лжи. Просто воздуха в этом режиме не хватало.

Маленькая Катя спрашивала: «Мама, а он любит девочек?» «Да уж, – вздыхала мама. – Пожалуй, больше, чем хотелось бы…»
36 лет Гердт прослужил в Театре кукол, он идеально владел искусством звукоподражания
Но, как говорится, чу, мы слышим дьявольский голос из «Чёртовой мельницы»: «Лапидарней!» И не смеем отвлекаться. Заметим только с жёсткой лапидарностью, что Таня тридцать шесть лет крепко держала Зяму за руку, держала и тогда, когда болезни разнуздались, когда тело страдало, а душа не в силах была смеяться, но Таня держала за руку, как та докторша, и никогда они не слышали друг от друга ни единой жалобы. Таня сидела рядом, и ночь легчала. «Ты моя радысть…» – еле слышно шептал Зяма, как в молодости.

За несколько дней до смерти ему вручали орден. За заслуги перед Отечеством второй степени. А то ли третьей, не помню уж. Он надел выходной костюм, галстук. Встретил вручателя стоя. И ещё у него хватило сил пошутить: то ли заслуги, то ли Отечество второй степени...
Если бы я писала школьное сочинение на тему: «За что я люблю Гердта», я бы написала примерно так:

«Зиновий Гердт – он очень интеллигентный человек. В нём совсем нет гордыни, и поэтому он никому ни в чём не отказывает. В нём есть большая гордость, и поэтому он никого ни о чём не просит. Зиновий Ефимович будет слушать вас с живым интересом, даже если вы позволите себе пороть ерунду. Он никогда не лезет в политику и принимает у себя в доме только тех, кого уважает. А уважает он самых разных людей, совсем не знаменитых, и даже детей.
Я люблю Гердта за то, что он никогда не жалуется и смеётся над своей болезнью. И даже когда он совершенно серьёзен, со дна у него непременно всплывёт шутка. Он щёголь в своих клетчатых пиджаках и шейных фулярах. Хромой красавец, поэт и ловелас: как Байрон. Он обожает весёлое застолье и знает в нём толк – и ненавидит модную тусовку. И ещё он с удовольствием поёт вместе со своим сердечным другом Петей Тодоровским разухабистые песни под гитару, по части которой Пётр Ефимыч – сущий виртуоз. Вот за это и за многое ещё другое я люблю Зиновия Гердта.

Прощаясь с артистом, принято провожать его аплодисментами. Я до сих пор не могу. А Татьяна Александровна тогда зааплодировала первой. И ещё она сказала на кладбище такую вещь: сегодня я, сказала она, здесь в первый и последний раз, у этой могилы. Я никогда больше сюда не приду. Мой Зяма не умер, он просто уехал в далёкую гастроль, куда не смог взять меня с собой, как брал обычно. И ждёт меня.
Она аплодировала, потому что лучше других знала, как её Зяме нужны аплодисменты.

Доступный всем, открытый для любого предложения, проживал в г. Москве огромный артист – протяни руку, сними трубку и предложи: Лира, Ричарда III (кто как не он?), ну, не знаю, Тартюфа или Акакия Акакиевича, – но вместо того...
...Позвонил ему некий режиссёр и с ходу принялся нахваливать свою картину, которая «прямо просится под ваше лихое перо». Он ручается, что Зиновия Ефимовича работа увлечёт, да озвучить такую тему – считайте, подарок судьбы, «и лучше вас этого никто не сделает, это ваше, просто ваше по-настоящему, соглашайтесь, не пожалеете!».
– Да что ж за тема-то такая? – прорвался Гердт. – О чём потрясающий душу фильм?
– О гайках с левой резьбой!

Первым снял Гердта П.Тодоровский – в «Фокуснике». И все вдруг увидели, какой он красивый. Какая мужская и даже героическая у него внешность...
Умный, хотя и модный Александр Кабаков назвал Гердта «суперменом».
А Лира он всё-таки сыграл. Наверное, где-нибудь написано, как решал Козинцев проблему главного героя. Но то, что он, обратившись к Гердту, пригласил его не играть, а озвучивать Лира, дублировать другого превосходного актёра, тончайшего, досконального Ярве, плохо владеющего русским языком, немало говорит «пытливому уму» о путах традиций и силе инерции.

Понятно, если бы Зиновия Гердта пропустили, прозевали, не вспомнили о нём. Но он работал на картине – и не был «узнан» (великим, заметим, режиссёром)! Это ведь уже из области рока. И неужели сердце Григория Михайловича не дрогнуло, когда он услышал тот «дубляж», голос гибкий и умный, голос, которому доступно любое чувство, любая мысль, любое слово?
Сирано де Бержерак... Полюбила невидимку – героя и гения – за один только тембр, за волшебную сладость речи. Непостижимо.
Гердта боготворили. Поклонники, как глупая Роксана. Мало кто знал, какой титан писал им автографы. Поэтому Гердт не любил своего Паниковского. Роль, конечно, дивная, но она стала фишкой Гердта – упрощённой и плоской, как любой символ.